Пространство-время между феноменологией и психопатологией

Опубликовано August@Karro - пт, 10/09/2020 - 07:06

Семинар с Bruno Callieri и Eugenio Borgna. Eugenio Borgna - доцент в клинике нервных и психических заболеваний при университете Милана и основной психиатрической службы больницы Maggiore di Novara.

Bruno Callieri, профессор психиатрии и Психоневрологической Клиники Римского университета "La Sapienza". ... в данном пункте Borgna ведет рассуждения на тему времени. Для Borgna существует фундаментальная интуиция Хайдеггера, который имеет в своем сердце чувство того, что значит создать философию, которая выходит за пределы нашей индивидуальности, чтобы быть брошенным в сердце жизни, эта интуиция заключается в том, что каждый из нас живет лишь, если постоянно себя сопоставляет с миром, в котором есть мир вещей, а также людей.

Мы погружены во время, мы не можем отделиться от него. С. Августин разработал замечательную деконструкцию времени, дифференцировав математическое время, от часов внутреннего времени, переживание, принадлежащее тайнам нашего сердца. Понять психологические корни внутренннего времени, можно, сославшись к «Логическим исследованиям» (1901) Гуссерля, значит предоставить пространство для психиатрии, которая создает из субъективности пациентов собственное поле исследования. Напротив, психиатрии объективности и овеществления отрицают смысл внутренней жизни, полагая, что простая автоматическая регистрация душевной жизни раздроблена, словно нейронная жизнь может считаться в качестве единственной формы знания бесконечных архипелагов душевной жизни.

Этот редукционизм стал основой психиатрии уже в начале девятнадцатого века, когда Griesinger заявил, что «психические расстройства являются нарушениями мозга», введя решающий раскол. Если бы вместо этого Griesinger сказал «психические расстройства соответствуют нарушениям мозга», или «сопровождаются мозговыми нарушениями» таким образом он бы охватил проблемные вопросы, но не уничтожил бы пространства диалектического понимания между эмоциональной жизнью и того, что связано с биологической жизнью.

«Горе психиатриям, которые сводятся к лабораториям, а также к яркому абстрактному мышлению, но вовсе не имеют дело с теми, кто болен!» - говорит Borgna. Затем Borgna представляет краткий обзор некоторых выдающихся представителей феноменологической школы. Если что касается изучения эмоций, вклад Макса Шелера (Max Scheler) был фундаментальным, но у него не было строгости Гуссерля или заражающей гениальности Хайдеггера. Бинсвангер, посредством бурной агрегации (объединения) различных фаз, которые феноменология пресекла, прежде всего занялся «идеями к чистой философии» (первая из великих теоретических работ Гуссерля «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии»). Заслуга Бинсвангера была в попытке понять глубину тоски и отчаяния, что сокрыты в людях, которые больны. Курт Шнайдер, в свою очередь, способствовал восстановлению психологического значения, которое мы можем принимать даже в психотической жизни, которую мы привыкли принимать за носитель незначительности.

В психотических переживаниях, раскрываются в трансцендентности и ясности ошеломляющие модели смысла, которые были пророчески интуитивно постигнуты философией. Существует непрерывный поток между патологической и обычной печалью. Но каковы симптомы меланхолии? Существуют меланхолии, в которых печаль не возникает, поскольку последняя является эмоцией "слабой", и есть меланхолии настолько глубокие, что не проявляются такой слабой эмоцией. Первым признаком печали является определенное преобразование в субъективном переживании времени, когда нам грустно, деформируется внутреннее время. Когда печаль становится основной эмоцией, размерность будущего разрезается, стирается. Для Хайдеггера без будущего мы не существовали бы. Этот тезис не был проверен, за исключением тех, кто слушает меланхолию и «осязает» эту ампутированную размерность времени.

«Если мы знаем как удерживать внимательными "Антенны", - говорит Borgna, - радикальное абсолютное восприятие других включается в первые мгновения, в которые сознание человека включается (примерно о том же заявляли, психоаналитики, как Kotta). Время знания может быть слишком скорым, чтобы уничтожить размеры прошлого, настоящего и будущего, и привести к глубокому личному стержню, который характеризует каждого из нас». В меланхолии настоящее хромающее, зигзагообразное, постоянно пожираемое прошлым. Возрастает отсутствие каких-либо предположений, какого-любо горизонта, который открывает сердце надежде (для Паскаля: «мы вообще не живем, но лишь надеемся жить»). В меланхолии мы не живем, потому что нам не удается надеяться в жизни. Маниакальное переживание, которое находится в предшествующих противоположностях, включает абсолютную потерю каждой тени, подразумевает радость панику сожженную в настоящем, без прошлого, ни будущего, ни надежды, все размеры уничтожены живым моментом в настоящем. Психотическая декомпенсация также заставляет нас задуматься о сделанном о том, что когда мы переполнены счастьем и радостью, мы рискуем закрыть окна для монад, мы не оставляем их открытыми для будущего.

Шизофренические переживания (описанные также Rilke и Hoffmanstahl) прошлого, настоящего и будущего образуют смесь страшную, хаотическую, в которой линейность мысли (сохраняющуюся в меланхолии) поражает сердце и уничтожает. В этот момент, Callieri упоминает о психотическом переживании, которое нас психиатров оставляет в недоумении, без слов. Общая деисторизация настоящего в нем (психотическом переживании) сопровождается одновременным преобразованием переживания жившего в пространстве, таким образом ближайшее и дальнее теряют автономию и значение. Пространства сглаживаются, выравниваются то, что мы называем «внешним пространством» в психотическом легко переходит во «внутреннее пространство».

Пространственная вовлеченность радикальна, прочувствован момент за моментом, в спирали прозрачности (проницаемости) без границ. Границы (Grenze), предел есть вместе с тем приглашение к преодолению, но также и приглашение закрыться. Уход от реальности заключается в потере антропологического пространства (не физического пространства, ни медицинского пространства, но вовлекает в себя антропос). Это пространственное измерение включает в себя каждый мирской проект. Рядом с остановившимся временем (figé) находятся фиксированные пространства, пациенты, повторяли в течение многих часов те же пространства, как если бы у них была внутренняя орбита для следования, такое пространство без перспективы.

Другой огромный размер искажения пространственного переживания (который становится также и временным) является фобическим переживанием. В фобическом пространстве, кажется, сделанном как «аккордеон», оно выглядит огромным, а затем неожиданно сужается, вниз или вверх (у Бинсвангера: потеря перспективности). Пространство может расширяться (ex-stasis) или запираться к низу. В фобическом переживании есть утрата чувствительности: Когда я стою, стою на месте. Это пространство становится хрупким, оно не компактное, оно не даст мне большей безопасности.

Между прочим впоследствии о панических переживаниях, Callieri написал и опубликовал в 1996 году «Исторический обзор концепции тревоги и тревожности». Впоследствии, в 1997 году в статье в «Итальянской газете психопатологии", вдохновившись книгой Хиллман (Hillman), Callieri сказал, что паника не является чем-то мифическим, поскольку не является тем особым переживанием тревоги, позволяющей нам испытать на собственной коже встречу с ничто, с внутренней ничтожностью. Паника является чем-то, что моментально включается своей упрощенной патологизацией: все мы уязвимы для паники, но, только потому что мы все существуем и неустойчивы (Сартр: «ничто есть трансцендентность, которая всегда встречает переживание бытия выходящего за пределы»), панические скачки могли бы пролить нам, на мгновение, свет в темноте (до-категориальный), в которой мы находимся (прояснение существования, который Ясперс назвал «опыт спасения» в своей «Метафизике»). В этот момент мы спрашиваем себя, как оживить пространство между врачом и пациентом.

На этой встрече что пространство, что время трансформируются становясь общим пространством и временем, пространство и время таинственным образом, которое является нашим. Время встречи наполнено изменениями не только для пациента, но и обновлением внутри нас, терапевтов. Это новое время психического переживания, это время, которое прерывает жесткость повторения, которое позволяет нам создавать новую память. «Мы и наши пациенты должны испытать что-то еще», -говорит Callieri. Затем Callieri мимоходом делает намек на перенос (трансфер) и работу Фрейда, в которых он комментирует литературное произведение Градива (Gradiva). «Время Градивы - время переноса. Когда возникает это переживание переноса, оно основа, которая выстраивает перекрестки времени (его и моего), либо имеются те, внезапные возвращения в прошлое (паническое время или приостановленное время)», - говорит Callieri. Приостановленное время состоит из моментов, которые показывают нам, что когда мы говорим о времени, на самом деле, мы говорим о поливалентных временах, которые имеются в самом человеке, но которые в зависимости от контакта этого человека с другим бьются в ритме, инициированном другим (образ, продуцированный Callieri, есть во многих сердцах, которые бьются в той же груди, в том же человеке).

Borgna подхватывает нить о переживании прожитого времени... Для Binswanger маниакальное переживание является истинным безумием, потому что в нем происходит аннулирование онтологического существования, которое радикально отделяет его от нашего общего способа бытия. В тоске, вместо этого, (Borgna цитирует «Волшебная гора» Томаса Манна) сохраняется настоящее, которое не меняется так драматично, как это происходит в маниакальном переживании. Другая литературная цитата используемая Borgna, слова Достоевского, которая до судорожного кризиса ускорила окончательную тоску в тишине, говорит об этой вечностности времени (eternizzazione del tempo).

Перевод PsyLisusПервоисточник


 

Последние материалы